.RU

часть приглашения изрядно портила первую, ибо содержала в себе недвусмысленный приказ. Окружившая карету стража и верховые лучники нимало не противоречили этому впечатлению


Прошу вас, сударь. Вы поедете здесь.

Вторая часть приглашения изрядно портила первую, ибо содержала в себе недвусмысленный приказ. Окружившая карету стража и верховые лучники нимало не противоречили этому впечатлению.

А когда Золотинка, не поднимаясь еще по крутой подножке, заглянула вовнутрь, для чего пришлось потянуться на цыпочки, потому что пол кареты находился выше подбородка, она увидела башмаки, чулки, колени в таком избытке, что смелые предположения, будто карету подали под одного маленького пигалика, пришлось оставить.

Внутри тесного кузова, где с известным удобством могли бы разместиться лишь четверо мужчин или одна женщина со служанкой, набилось шестеро.

– Здравствуйте, господа хорошие! – сказала Золотинка, приветствуя разношерстное общество, в котором она к своему удовольствию усмотрела и женщину – приятную девушку с томным округлым подбородком.

Кое-кто ответил пигалику легким, неуверенным кивком, некоторые не пошли дальше слабо выраженного бровями недоумения, а девушка, нагнувшись, чтобы видеть пигалика из-за жирной груди заслонившего ее толстяка, хотя ничего и не сказала, но выразила малышу молчаливое сочувствие. Ближайшие соседи поджали ноги, позволяя ступить. С каким-то свирепым усердием стража захлопнула дверцу, кони рванули, и Золотинка оказалась на коленях холеного, хорошо одетого господина по правую руку от входа, который сказал ей без особой любезности:

– Держаться нужно, милейший!

Обескураженная, Золотинка поднялась, чтобы уцепиться за стойку дверцы, но тут же скакавший обок с каретой всадник прикрикнул с истошной тревогой в голосе:

– Садись! У окна не стоять! Не соваться!

Так что ничего не оставалось, как свалиться спутникам под ноги. Что Золотинка и сделала, с извинением хлопнувшись задом на что-то жесткое, что оказалось при ближайшем рассмотрении не башмаком и не пряжкой, а цепью. Кандалы принадлежали обросшему недельной щетиной, изможденному человеку, что сидел в углу напротив цветущей девушки и был настолько необходителен, что, набиваясь в спутники такой славной барышне, не озаботился посетить предварительно цирюльника и кузнеца.

– А что, – сказала Золотинка, обводя глазами неразговорчивых спутников, – верно говорят, что великий государь Рукосил-Могут скончался?

Нет, это было неверно! Настолько неверно, что ответом пигалику стало испуганное молчание. Кто-то крякнул весьма выразительно.

Недолгое время спустя, когда карета грохотала уже по улицам Толпеня и стало ясно, что везут к перевозу, толстяк порылся в пристроенной на коленях ковровой сумке, где имелся, судя по всему, изрядный запас домашней снеди, и принялся есть, в глубоком расстройстве чувств роняя изо рта крошки. От тряской езды сдобные щеки толстяка дрожали, мягкая широкая шляпа осела на круглой голове, как сырое тесто. Устроившись в ногах не без удобства, Золотинка с настойчивым любопытством провожала каждый кусок на пути его из торбы ко рту и, наконец, на том берегу Белой – карета плавно колыхалась на подъеме, кони тянули шагом – вынудила толстяка поперхнуться. К тому времени он был уж достаточно сыт, настолько сыт, что, не имея повода беспокоиться о еде, должен был вспомнить о своем затруднительном положении, тревога и неизвестность вновь омрачили его гладкое лицо.

– Между прочим, – заметил за спиной Золотинки кандальник, – последний раз я видел кусок колбасы четыре месяца назад.

– А сыр? – оживилась Золотинка, бросая признательный взгляд на товарища по несчастью.

– Сыр? – с натугой утомленного человека проговорил кандальник.

– Такой круглый, – напомнила Золотинка, – а еще бывает колесом. Желтый.

– Боже, Род Вседержитель! – воскликнул толстяк с потешным расстройством. – Простите меня ради бога, товарищи! И в самом деле... прошу вас! – Беспокойными руками он полез в торбу, извлекая оттуда сыры, хлеб, бутылку и тут же засовывая часть этого богатства обратно, потому что невозможно было разместить все на коленях. – Собственно, это жена! – продолжал он извиняться. – Держите! И вы, маленький друг, тоже проголодались?.. Это жена... Пристав вынул меня, простите, прямо из постели... из теплой постели... да. Она, Марта, она... ничего не успела положить. Она плакала. Марта плакала! Она тоже плакала. Какое несчастье! Какое несчастье! Боже, Род Вседержитель, спаси и сохрани!

Слезы показались в глазах толстяка и покатились, совершенно не меняя общего обеспокоенного выражения. Казалось, он даже и не замечал, что плачет, продолжая опустошать торбу, по мере того, как спутники разбирали снедь.

Все заговорили едва ли не разом.

– Послушайте, да ведь нас везут к змею! – звонко воскликнула девушка, выглядывая в окно.

Кажется, это никого не удивило.

– Во всяком случае, по существу... если говорить начистоту, – замямлил толстяк, путаясь в мыслях так же, как в содержимом торбы, – если хотят принести в жертву всех скопом... собственно, где основания? Простите, но странный выбор. Собственно, почему?

– Хотите сказать, Быслав, – возразил тот холеный, представительный мужчина, который в самом начале поездки советовал Золотинке держаться и с тех пор уж не изменил нахмуренного выражения. Он как будто все еще сомневался, что легкомысленный и легковесный пигалик воспользуется советом к своей пользе, – хотите сказать, что не находите у себя никаких достоинств?

– Почему, Чичер? – возразил толстяк, названный Быславом; похоже, тут многие друг друга так или иначе знали. – Я нахожу. Я нахожу. Скорее, это вы не находите. Простите.

– Вы хотите сказать, – продолжал Чичер, давая выход желчи, – что не находите у себя таких достоинств, которые давали бы основания привязать вас к соседнему столбу рядом с нашей прекрасной государыней?

– С прекрасной? Нет! – отвечал толстяк так горячо, что забыл слезы. – Если бы речь шла... так сказать, о размерах... если бы достоинства измерялись прямо размерами, – он опустил глаза на собственное брюшко, – то тогда – да! Но, простите, это как? – и показал на примостившегося в ногах пигалика, тощие стати которого говорили сами за себя, исчерпывая вопрос.

– А если бы речь шла о красоте... – с любезной улыбкой начал черноволосый молодой человек, выглядывая из-за жирных плеч Быслава на девушку.

– Проще пареной репы, – грубо перебил кандальник, который оторвался от еды только для того, чтобы испортить всем настроение, – они приготовят из нас окрошку. Знаете, как готовят окрошку? Из всякой всячины.

– Разве поэтому, – протянул толстяк, сразу как будто бы убежденный.

– В сущности, мы ничего не знаем, – благоразумно заметил сухонький старичок с узкой бородой на груди. Он сидел между кандальником и тем мрачным господином по имени Чичер, который не доверял Золотинкиной способности держаться даже и после того, как она с похвальной расторопностью нашла себя местечко между чужими голенями и коленями. – Я бы воздержался от поспешных выводов. Все, что разумный человек может сделать в трудных обстоятельствах, это... это воздержаться от выводов, – добавил старичок. Он старательно перебирал сухонькие пальцы, с отменным тщанием пытаясь совместить их кончики, что было не легкой задачей – карета раскачивалась на ходу.

Однако, как бы там ни было, можно ли было отнести предположение об окрошке к разряду поспешных выводов или нет, говорить расхотелось. Все примолкли, замкнувшись в себе да глядя в окна. И так молчали большую часть пути, скупо откликаясь на расспросы Золотинки. Пигалик, как обнаружилось, не знал о событиях этого утра, о печальной жертве слованского народа, который лишился своей государыни.

Притихшая девушка, отстранившись от толстяка, глядела в окно, пыльный ветер трепал ее темные волосы, а губы не размыкались, словно пересохшие. Девушка и заметила в поле неуклюжий очерк тяжелого на ходу человека, в котором она признала медного истукана. Все сгрудились у окна.

В самом деле, это был Порывай, тот самый болван, что с таким твердолобым упорством пытался взять приступом Вышгород. Что заставило истукана переменить намерения? Шел ли он на спасение государыни, как высказалась вдруг не утратившая возвышенных представлений девушка, или... прав был пигалик, когда ни с того не с сего помянул о кончине великого государя? Ответа не было. Спутники поглядывали на пигалика, ожидая от него разъяснений. Но Золотинка не видела надобности толочь воду в ступе, она и сама мало что понимала.

Это было уже в виду поднявшихся по синей дали развалин, в которых невозможно было не признать ограду змеиного логова. Полчаса спустя лошади стали. На околице переполненной столичным людом деревушки, на выбитом до черноты поле стояли в не считанном множестве колымаги и воинские повозки, томились и слонялись по жаре толпы вооруженных людей. Стало известно, что ожидают и государя.


Над дорогой в Толпень поднялась пыль, и стан пришел в беспокойное движение: сломя голову скакали верховые, приставы раздавали зуботычины кучерам, заставляя их перегонять с места на место кареты, чтобы выстроить их каким-то загадочным порядком. Ничего невозможно было разобрать. Жара, удушливая пыль над вытоптанной луговиной, утомление, неизвестность и вдобавок ко всему ненужные затруднения в таком незатейливом деле, как выйти по нужде, привели Золотинкиных спутников в растерзанное и отрывистое настроение.

Ждать, однако, уже не пришлось. Тот же щеголеватый пристав, что вывел Золотинку из тюрьмы, распорядился оставить карету. В поле, огороженном рядами поспешно выстроившейся стражи, Золотинка и ее спутники попали в порядочную толпу таких же потерянных и сбитых с толку людей, многие из которых – чуть ли не половина – несли на себе несомненные следы вынужденного затворничества: грязная, мятая одежда, порванные кандалами чулки, бледные, не видавшие солнца лица. Те же усердные не по разуму приставы принялись выстраивать и подравнивать людей, но не особенно в этом преуспели, когда пестрая толпа придворных, что заслоняла Золотинке княжеский поезд, расступилась.

Плечистые едулопы с цветными тряпочками на чреслах несли высокие крытые носилки. Дальше поспешным шагом, пускаясь временами рысцой, следовала подобострастная рать вельмож и дворян. Вознесенный над косматыми уродами, за откинутым пологом, возлежал Лжевидохин. Когда носилки остановились в десяти шагах перед строем, оборотень в желтом шелковом халате с изображением рычащего змея немощно навалился на резную закраину ложа и оглядел собрание. Тусклый взгляд его не миновал и пигалика – маленькому человечку мудрено было бы затеряться среди взрослых людей, – но на пигалике не остановился, никак особенно его не выделяя.

Да и не удивительно. Золотинка начинала догадываться, кто были эти мало схожие между собой люди, ее товарищи, что стояли в неровном строю перед слованским оборотнем. Смутные соображения ее обрели определенность еще в ту пору, как карета нагнала Порывая. Теперь же, когда она увидела чем-то встревоженного или... скажем так, взбудораженного надеждами Лжевидохина, она поняла все. Поняла прежде, чем смогла подкрепить найденное решение доказательством. В догадке ее оставалось пока что больше пробелов, чем ясно прописанных мест, но итог, итог она уже знала.

Рукосил на пороге блуждающего дворца. Люди, которых он поставил перед собой, это проводники. Избранное общество. Признанные достоинства и добродетели этих людей, есть залог безопасности во дворце. Рукосил – и тут расчеты его не лишены оснований – укроется за спинами праведников. Половина их этим утром извлечена из тюрем, чему как раз не следует удивляться. Золотинка пока что не могла сообразить, не могла знать, какого рода праведность числится за ее спутниками, скорее наоборот: ей трудно было представить толстяка с ковровой сумкой снеди, светочем воздержанности и кладезем глубокомыслия. И все же, как бы там ни было, никакие частные сомнения уже не сбивали Золотинку.

В повадках Лжевидохина сказывалось беспокойство, проскальзывала неуверенность... он торопился. Значит – еще одна связка! – он поспешает за Порываем, который к этому времени как раз должен был миновать деревню. Имеется связь между походом Порывая и беспокойством Лжевидохина… Окруженный и укрепленный со всех сторон праведниками, Лжевидохин должен войти во дворец, прежде чем Порывай... прежде чем истукан дойдет до змея.

Последняя догадка, как замко´вый камень, скрепила все сооружение. Остались неясными только частности, главное открылось Золотинке с определенностью нарисованного на стене чертежа: Лжевидохин входит во дворец и обращается в Рукосила. Да, он становится самим собой – возвращается давно уж, безнадежно затерянный в прошлом Рукосил. Обращение происходит за малую долю часа до того, как истукан вступает в схватку со змеем. Именно так! Все рассчитано по часам. Невозможно было догадаться, каким именно образом Рукосил-Лжевидохин исхитрился обратить грозную дурь истукана на змея, но это частности. Следует исходить из того, что надобно Рукосилу в итоге. А нужно вот что: нужна гибель змея в тот самый миг или вскоре после того, как Лжевидохин обратится в Рукосила. При несомненной связи дворцов со змеем чары их падут, если падет змей, и тогда... тогда, можно предполагать, Лжевидохин останется Рукосилом навсегда. Этого нельзя исключить. И очень даже правдоподобно.

Дикое… первобытное волшебство змея, не знающее никаких законов. Эта застрявшая в толще времен тварь явилась на свет прежде всяких, каких бы то ни было законов. И потому… Вопреки известным… цивилизованным правилам волшебства чародей возвратит себе свое собственное потерянное два года назад естество.

Обновленный Рукосил – это молодая ярость, вновь забродившая злоба. Отмщение за старческие обиды и страхи, которые оборотень копил в своей черной душе все эти годы.

Золотинка поежилась. Замысел Лжевидохина, если она правильно его разгадала, был дерзок и остроумен. И, значит, имел все шансы на успех. От этого больно и гулко билось сердце. Словно намеченное уже свершилось.

– Почтенные господа! – начал Лжевидохин, напрягая старческий голос, совсем не слышный, пока не опустилась удушливым пологом тишина. – Беда, господа! Беда! – Он делал остановки набрать дыхание и раз от разу говорил громче, словно решившись расходовать силы без остатка – больше их незачем было беречь. – В лихую годину я обращаюсь к вам... к лучшим людям страны. Помогите мне, господа! Рукосил-Могут нуждается в помощи! Господа, я прошу... Господа, в этот тяжелый час я не зову бояр и окольничих, думных дворян, верных своих слуг, я зову вас. Вы лучшие люди страны. Бескорыстие, милосердие, подлинная правдивость, духовность и мужество... этими бессмертными качествами отмечена вся ваша жизнь. Да, господа. Я знаю, многие из вас не шибко-то меня жалуют...

Лжевидохин попробовал хихикнуть – только для того, вероятно, чтобы речь его не страдала однообразием. Но это плохо у него вышло – поспешное дрянное бульканье. Не в том он был настроении, чтобы смеяться, да и собрание не расположено было к игривости.

– Кому-то я причинил зло, горько об этом жалею. Заслуги... не оценил по достоинству. Да, господа, я прошу прощения у всех... у всех... Знаю… я виноват. Проглядел, упустил, не заметил, не призвал, не наградил по достоинству... Все так. Все будет теперь по-другому. Я сделаю все, чтобы искупить свои... свое верхоглядство. За ошибки свои я уж и так наказан. Что я могу? Могу склонить перед вами голову... Притом же я многое сделал для страны. Расширил ее пределы. Дал новые установления. Заложил основы для процветания... Почему в кандалах? Один... другой... Почему двое в кандалах? Что такое? Что за безобразие?! Почему никто ни о чем не думает, никто ни о чем не заботится?

Он оглянулся на ближних людей, сердито шамкая губами. Несколько дворян с перекошенными лицами бросились за кузнецом.

– Сейчас исправят последнее зло... надеюсь, последнее, – попытался оборотень улыбнуться. – Господа, я нуждаюсь в бескорыстной дружбе. Я прошу помощи, помощи, господа! Великий князь просит помощи бескорыстной и великодушной. Ничего меньшего я от вас не ожидаю. Вы соль земли... Не все, я знаю, готовы переступить обиды и недоразумения... ради старого больного князя. Я зову тех... Зову само бескорыстие, я зову искренность, я зову благородство... я зову милосердие. Милосердие, господа! – голос сорвался в крик.

И дрогнула тяжким гулом земля. Все головы повернулись в сторону дворцов, над которыми поднимался восходящий к небесам туман.

Зачарованный грозой не меньше других, Лжевидохин не сразу заставил себя вернуться на прежнее и скомкал речь торопливым призывом:

– Я прошу всех... великий князь просит всех, кто готов помочь... подойдите ко мне. Подойдите, друзья, ничего не опасаясь. Кто готов помочь, подойдите.

Золотинка прикинула, что в строю человек сорок. Можно выйти в числе первого десятка. Нельзя только вылезать вперед, навязывая свои услуги прежде других. Самых прытких проницательный Рукосил может отвести. Но нельзя и мешкать особенно... Однако, что бы Золотинка ни рассчитывала, стояло томительное молчание. Ни один человек не откликался.

На лицах дворян и стражи, стоявших железным квадратом вокруг праведников, читалось недоброе ожидание. Верные люди князя, похоже, готовы были вытолкать добровольцев взашей да и потом еще подкрепить их хваленую добродетель хорошим пинком и зуботычиной.

– Друзья мои! – с натугой приподнялся на ложе Лжевидохин. – Я не могу приказывать... не могу угрожать. Все это кончено раз и навсегда... между нами. И не дело предлагать деньги, почести и княжеской щедрости награды, хотя все это будет. Не дело. Не корыстное движение души – но сострадание, доброта... Я могу только просить. Просить!

В старческом надрыве слышалась уже и слеза. Лжевидохин, видела Золотинка, находился на грани срыва. Он готов был рыдать и рвать готов был, метать. Слишком много поставлено было на кон. Для него – всё.

– Я верю, что не ошибся... Знаю... Я обращаюсь к вашим религиозным чувствам... Кто из вас набожен. Я знаю, сколько среди вас людей, искренне преданных законам Высшего блага. Род Вседержитель учил нас прощать... Только в великодушии находим мы источник нравственной силы.

– Государь! – раздался вдруг ясный голос. Говорил один из тюремных сидельцев, что видно было по его болезненной бледности. – Вы хотите милосердия и хотите искренности. К милосердию мы готовы... многие готовы. Но искренность, государь, – не то же, что милосердие. Не в нашей воле... не так просто смирить искренность милосердием. Если вы готовы принять милосердие без искренности...

– Нет-нет! – возразил Лжевидохин. – Спасибо, друг! Спасибо! Нужно и то, и другое. Искренность, искренность, обязательно искренность. Искренность прежде всего!

Ответом стало новое, совсем безнадежное молчание. Исподтишка поглядывая на соседей, Золотинка видела сомнения и тревогу... потупленные взоры занятых трудными мыслями людей – то самое как раз, что означало искренность. Не много здесь было таких, которые заранее и убежденно отвергали всякое сотрудничество с тираном. Но Лжевидохин уж не мог ждать.

– Друзья, дорогие мои! Товарищи!.. – воззвал он после долгого промежутка, но потом сказал суше, в сторону: – Подайте список.

Нестарый дьяк или боярин – заросшая красная рожа кабацкого вышибалы, – как будто бы ждал: бумага явилась в тот же миг, словно из ничего. С некоторым затруднением Лжевидохин развернул, и Золотинка увидела на левой его руке несвежую, в пятнах почернелой крови тряпицу. Безымянного пальца не хватало. Того самого, на котором запомнила она в последний раз Паракон.

– Вот! – сказал Лжевидохин с какой-то жадностью. – Ну, вот! Вот же: Чичер! Достопочтенный Чичер! Где Чичер?

– Государь! – тотчас же выступил из ряда знакомый Золотинке Чичер, тот насупленный господин, что так и не поверил в ее способность держаться. – Такая честь, государь! Но с какой стати? Я пьяница и развратник. Как я попал в этот список, государь? Умоляю вас: это недоразумение. – Он прижал руки к груди, готовый, кажется, и на колени стать.

– Ах, Чичер, плутишка, вы поэт. Вы записаны как поэт. Человек высокой души!

– Государь! – сказал Чичер с тонкой улыбкой, в которой загадочным образом скользнуло нечто непристойное. – Я придворный стихоплет. – И он помолчал, давая государю возможность осмыслить это заявление. – Должность ответственная и почетная... но, простите, государь, придворный стихоплет, это не совсем то же, что поэт. И даже, смею сказать, совсем не то. Хотя и близко. Когда-то, государь, о, да!.. я был молод, полон надежд и чистых помыслов... Да, государь, я знаком с вдохновением. Знаком... вы помните, быть может: «Ода на день восшествия на престол великого государя и великого князя Рукосила-Могута». Там недурственные строки, государь. «И се уже рукой пурпурной врата открыла в мир заря...»

– Уберите, дурака! – быстро сказал Лжевидохин, который уже все понял. Он вовсе не дурак был, Рукосил-Лжевидохин.

Дворяне из ближнего окружения рванулись было исполнить государево слово, но Чичер, оскорбленный в чувстве изящного, поторопился избавить их от труда. Он и сам, надо полагать, не видел возможности оставаться далее среди избранных.

Впоследствии придворный пиит, который усердием кого-то из причастных к составлению списка подьячих был назначен цветом и гордостью страны, немало, должно быть, благодарил судьбу за то, что вызвал монаршее раздражение. Чичер единственный в строю праведников избежал худшей участи и не попал во дворец, потому что был первым и последним из числа избранных, кого великий князь удостоил разговора. Новое сотрясение тверди, холодящий сердце гул, поразил людей немотой.

Над грядою дворцов завесою вздымалась пыль. Происходило нечто разительное: дворцы и церкви, амбары, мельницы, башни, весь разнобой полуразрушенных и полувоздвигнутых строений плескался камнем. Стены, крыши и шпили вскидывались, как кипящая жижа, падали, и в тумане являлись, пучились новые стены, смыкавшие прежние развалины одной сплошной цепью. Не затихающий грохот раскатывался то там, то здесь, плескался камень, перемежаясь, поднимались клубы огненного тумана.

– О, че-ерт! – прошипел Лжевидохин сквозь зубы. – Поздно!.. Неужто поздно?!

Беспокойной рукой хватая перильца носилок, он оглядывался на избранных, словно сверял собственный испуг с их застылыми лицами. В меру бледные и потерянные, многие из поставленных в строй людей глядели на каменные корчи дворцов с каким-то странным недоверием, словно подозревали обман.

– Гоните всех к дворцу! Там разберемся! – с обессиленной злобой шепнул Лжевидохин ближнему боярину.

За расстоянием Золотинка, конечно же, не могла разобрать ключевое слово «гоните», но она чувствовала и понимала смятение Лжевидохина. Уже уверившись в том, что столкновение истукана со змеем входит в замысел чародея, она догадывалась, откуда эта раздражительная досада и что не ладится. Лжевидохин, надо думать, получал сведения о каждом шаге Порывая и полагал, что имеет в запасе не менее получаса. Истукан как будто не мог еще, не успевал добраться до змеиного логова, а земля уж тряслась – змей корчился.


Гоните всех, несмотря на усилия приставов смягчить существо приказа обходительными ужимками и экивоками, обернулось безобразной спешкой. Растерзанный противоречивыми чувствами, Лжевидохин послал едулопов рысью. Не отставали от носилок толпы вельмож и дворян, которые из уважения к государю не смели воспользоваться верховыми лошадьми. Еще прежде побежала окружавшая избранных стража, понуждая к тому же своих подопечных. Следом загрохотали кареты, и приставы, стоя на подножках или вскочив на козлы рядом с кучером, зорко высматривали отставших.

К дворцу избранные прибыли за малым исключением все в каретах, заметно опередив не только заморенный до беспамятства двор – дородные бояре, обливаясь жгучим потом, хватались за сердце, хрипели и становились на полдороги, поджидая челядь с лошадьми, – избранные опередили и собственную стражу, которая валила за колесами в сплошной пыли. У подножия огромного однообразного здания без крыши началась такая же спешная, с лихорадочной суетой высадка. Рачительные приставы, не упустив по пути ни одного из подопечных, опять сбивали их кучей, тогда как отставшая стража еще ломила по полю, как идущая приступом орда.

Одни едулопы, похоже, не понимали, что такое жара, пыль, боль в сердце и страх будущего. Они остановились с тяжелыми носилками на плечах, такие же бодрые и безмозглые на этом краю поля, как на том.

Огромное здание без крыши, что высилось над людьми, смыкалось с другими вновь возникшими хоромами. Оно походило на недостроенный, с неясным еще замыслом собор или, может, на дворец властителя-изувера, который ищет величия в простом нагромождении камня. Полукруглые башенки без окон с унылой правильностью прорезали стену дворца снизу доверху. Между башенками или, может статься, полуколоннами тянулись узкие окна, а внизу повторяли их двери. На ближних подступах дворца не осталось травы, перепаханная недавним сотрясением земля застыла, выворотив наружу внутренности. И хотя пахло пылью, известкой, запахами стройки, стояла поразительная после недавнего грохота тишина.

Казалось, все было готово. Измотанный тряской побежкой едулопов Лжевидохин не дал себе передышки и перегнулся через закраину носилок, чтобы отдать приказ: «загоняйте!»

– Всех?! – переспросил между судорожными вздохами облитый потом боярин.

– Сначала праведников, – загадочно отвечал государь, отчего боярин смешался. Не подлежащее сомнению усердие его приобрело, однако, задумчивую окраску.

Не особенно уже выбирая выражения, избранных пригласили заходить. Золотинка была в числе последних, но удержалась от искушения обернуться. Она и так знала, что Лжевидохин, тревожно приподнявшись на ложе, провожает испытателей смятенным взором. Он колебался и трусил. Лжевидохин, старый больной, впавший в малодушие оборотень. Рукосил... нет, тот бы не стал колебаться там, где поставлено на кон будущее.

Внутри дворца не привыкшие к темноте глаза смутно различали ряды низких толстых колонн, переходящих своим оголовьем в полукруглые арки. Избранные толпились у входа возле открытой наружу двери с явным намерением ринуться вон при первых же признаках разрушения. Но было ли это действие собранной в одном месте праведности или имелись на то другие причины, только дворец стоял нерушимо. Не происходило ничего особенного, ничего такого, к чему готовилось возбужденное воображение. То и дело оглядываясь на дверь, открытую в жаркий солнечный день, люди медлительно расходились между колоннами в прохладный покойный полумрак.

Отстранившись от полосы света, Золотинка стояла неподалеку от входа, с тревожным сердцем ожидая Лжевидохина. Посторонняя мысль и постороннее впечатление почти не задевали ее сознания. Потому-то не оставил в памяти ничего определенного тот занятный человек, что вошел во дворец с воли, когда большая часть избранных уже рассеялась по закоулкам. Золотинка скользнула по нему взглядом и запомнила только то, что были усы.

Несколько бодрых, словно бы с вызовом, шагов, он раздвинул ноги и стал, взявшись руками за борта расстегнутого кафтана. То была полная внутреннего отдохновения поза, в какой поздно и лениво вставший хозяин посматривает на усердно работающих батраков. Казалось, человек этот не имеет отношения к беспокойствам и страхам запущенных на убой праведников. Что тут же с треском и подтвердилось.

Усы содрогнулись от макушки до пят, усы отскочили вместе с лопнувшей кожей, и на месте усатого стоял бритый толстяк. Он хмыкнул, как человек, совершивший в обществе досадную, но простительную оплошность. Это был миг растерянности, и толстяк сказал уже свое благодушное «ага!»

– Порядок! – обернулся он к кому-то, кто ожидал за дверью, не входя во дворец.

– Получилось? – спросил тот больше от возбуждения, чем по необходимости.

– Как по писанному! – сообщил толстяк и поискал руками борта расстегнутого кафтана, чтобы принять полюбившуюся позу. Но это было уже не просто: кафтан изменил и цвет, и покрой, все до последней пуговки, и, главное, оказался застегнут по самую шею.

– Идем к государю!

Золотинка напряглась, ожидая несчастья.

Толстяк уж ступил на порог, на крыльце встречал его напарник и... Золотинка почти не вздрогнула, только губу закусила – сложенный каменными плитами пол треснул с необыкновенной легкостью, толстяк ухнул вниз, судорожно растопырив руки, чтобы уцепиться за падающие вокруг глыбы. С оглушительным грохотом обвалилась часть потолка и стены, и товарищ толстяка, что поджидал его на крыльце, едва удержался на краю обрыва. Из ямы поднималась едкая пыль, которая не скрывала, однако, ближайших подходов к дворцу, – через пролом в стене открылся просторный вид.

Чего и следовало ожидать, сказала бы Золотинка, если бы питала склонность к нравоучительным обобщениям. Вместо этого она накрыла ладонью лоб и вздохнула. Благодушный толстяк погиб для опыта. Он и оборотнем-то обращен был, надо думать, по случаю – посмотреть, что получится. Получилось.

Опираясь локтем на ложе, слованский чародей всматривался в пролом так, словно тщился прочитать в клубах пыли свою судьбу. Никто из ближних, что стояли недружной толпой рядом с носилками, не смел выступать с подсказками.

Разве что с самыми необходимыми, имея в виду благополучие и достоинство князя.

– Государь! Не следовало бы стоять так близко, – молвил суровый вельможа в погнутых медных доспехах с отметинами от вражеских стрел и даже, возможно, копий. Что свидетельствовало, впрочем, не о том, что у воеводы не имелось других доспехов, поновее и понаряднее, а о том только, что воевода и при дворе ощущал себя, как на поле брани. Человек безусловной храбрости и неукоснительной чести, он, видимо, полагал, что имеет основания, не возбуждая подозрений в трусости, предостеречь государя от беды. – Если дворец обрушится... вряд ли тут кто уцелеет.

– А ты, Измирь, – огрызнулся Лжевидохин, – пойдешь со мной!

На грубо высеченном загорелом лице Измиря не отражались обычные человеческие чувства – он поклонился. А Лжевидохин тотчас же, словно единственно только и нуждался в припадке злобы, чтобы решиться, погнал едулопов к проему. Но и припадок, однако, оказался непродолжителен.

– Стой! – вскричал оборотень, едва первая пара носильщиков вскарабкалась на обломанное крыльцо. – Стой, – сипел он, цепляясь бессильными руками за поручни и озираясь диким взором в поисках спасения. – Пошел вон, Измирь! К черту! Проваливай, собака! У тебя черная душа! Ты перебил пленных под Ситхинуком после того, как поклялся отпустить всех за выкуп. Где выкуп, Измирь?! За какие шиши ты построил дворец в Толпене? Убирайся, страдник, знать тебя не хочу! Тьфу на тебя! – Лжевидохин и в самом деле плевался – брызги летели с бледных до синевы губ. – И пошли, пошли, сукины дети! – погнал он опять едулопов и, весь сжавшись, едва ли не шепотом повторил: – Вперед...

Измирь с достодолжным смирением поклонился и отступил, а зеленые уроды колебались – впервые, кажется, со времен творения. Едулопы скалились, как учуявшие тревожные запахи волки, в морщинистых мордах их проглядывали и страх, и злоба. Они показали зубы, но ступили на край ямы, повинуясь понуканиям хозяина, той высшей силе, перед которой отступали подсказанные звериным чутьем предчувствия.

Не хватало уже и брани, со стоном и хныканьем старик хватался за поручни. Носилки, едва не опрокинувшись, миновали провал, и Лжевидохин оглянулся: на воле толпились бледные вельможи, которые, как жизни и смерти, ожидали распоряжения входить или не входить.

Но чародей уже ничего не успел. Стена грянула и срослась почти мгновенно, каменная рябь загладила яму. Не осталось и следа от пролома. Не было двери – ровная кладка там, где только что зиял вход... или выход.

И опять старый оборотень не успел сообразить своих чувств – новое потрясение едва не вышибло из него дух. Едулопы, все четверо, что стояли под шестами носилок, рассыпались ворохом визжащих черных комков и какой-то колючей дряни. Вдруг развалился один, тотчас другой, носилки упали боком, грохнули, придавив собой крысу. Крысы, половодье визжащих грызунов, бросились в рассыпную, и если Лжевидохин не расшибся в падении, по той причине, что вывернулся на груду жестких, но упругих колючек. Это был чертополох, наваленный под носилками.

Замешанные на чертополохе крысы – вот кем оказались в действительности едулопы – изобретательное творение Рукосилова чародейства.


Жалобно хныкая, старик перевалился на опрокинутые подушки, желтые толстые пальцы, истыканные колючками, кровоточили. И тут он увидел пигалика. Златокудрый малыш смотрел со странным выражением отстраненной печали.

Взгляд этот смутил Лжевидохина, несмотря на множество грубых заноз, саднящие боли в руках и щеке, которые заставляли его скулить.

– А, это ты! Ты славный малый, – сказал оборотень с жалким смешком. – Видишь, тебя зачислили. Ты уцелел в Межибожском дворце. И поэт... Ты ведь поможешь?.. И тогда мы с тобой поговорим. Любые просьбы и пожелания. В два счета.

– Поздравляю вас, государь! – раздался неожиданно бодрый голос.

Громогласная радость исходила из самых глубин дворца – из темноты меж колоннами твердым шагом, блистая взором, выступил Рукосил.

То есть Лжевидохин, старый оборотень, по-прежнему пресмыкался среди опрокинутых подушек, а рядом с Золотинкой, усмехаясь из-под ухоженных шелковых усов, стоял Рукосил. Тот надменный в сознании собственного могущества, ума и великолепия вельможа, что предстал ей когда-то в Колобжеге, – два года назад это было! Густые кудри его падали на плоский кружевной воротник, подпиравший под самую бороду – крошечную острую бородку, без которой и невозможно было представить себе этого человека.

– Поздравляю, государь! – повторил он, сердечно обращаясь к самому себе, – то есть к Лжевидохину. – Блестящий замысел, мужественно, последовательно исполненный! Пока что ты совершил только одну ошибку, хотя и крупную. Этот пигалик все ж таки оборотень, как ты справедливо предполагал. Это Золотинка. И она опасна.

Но Лжевидохин смотрел на Рукосила с тупым старческим недоумением.

– Если пигалик оборотень, почему не обращается? Почему он не обращается в Золотинку?

– А ты почему не обращаешься? – язвительно откликнулся Рукосил.

– Ты мне не тыкай! – как-то осторожно, словно на пробу, обиделся Лжевидохин, который не мог найти верного тона и сообразить, что значит этот соблазн в облике Рукосила.

– Самому себе чтоб не тыкать? – откровенно ухмыльнулся Рукосил. – Ну это уж слишком, слишком, старина. Я, собственно, ведь только призрак...

При этих словах Золотинка повела рукой – через Рукосилово плечо насквозь. Призрак покладисто улыбнулся, как бы извиняя малышу простительное, детское, надо думать, недоверие.

– Призрак, – повторил он, обращаясь уже к Лжевидохину. –Чистая эманация разума, твой гений, твое знание и могущество, твое величие в чистом виде. Я порождение заколдованного дворца.

– Так что? Выходит, с Золотинкой я влип? – прошамкал Лжевидохин, не убежденный пока что никакими поздравлениями. Колющая боль в истыканных занозами ладонях казалась ему убедительней отвлеченных разговоров. И нужно было принять во внимание, что немощный старик всего несколько часов назад лишился пальца – нешуточная рана в таком возрасте; повязка и сейчас кровоточила. Похожее на злобу возбуждение, страх и надежда – самые сильные чувства кое-как поддерживали оборотня в его полуобморочной слабости, но соображал он не шибко быстро.

Рукосил поморщился, огорченный собственной дряхлостью. Похоже, он и не подозревал, как далеко зашло дело, как сильно он опустился, обратившись в гнилого малодушного старика.

– Все правильно сделано, – повторил он довольно сухо, без снисхождения к слабости. – Мужественно и правильно. Ты точно все рассчитал. Гениально.

– Да? Но почему... зачем он ухмыляется? – приподнявшись на подушках, Лжевидохин показал неверной рукой в занозах на пигалика.

– Не обращай внимания, – отвечал Рукосил, едва глянув. – Она смеется над моей напыщенной речью. Смешно ей, видишь ли, я сам себя назвал гением.

Тут Золотинка прыснула, хотя и не весело, а призрак метнул на нее взгляд, но сдержался.

– А вы чего? Чего надо? – окрысился он вместо того на избранных.

Пять или шесть праведников не находили во дворце ничего более занимательного, чем то, что происходило возле рухнувшего ложа великого слованского государя – они с любопытством наблюдали.

– Этих близко не подпускай – много убежденных врагов. Они полезны, но не менее того и опасны, – объяснил затем Рукосил свою грубость. Он торопился изложить Лжевидохину все самое важное. – Ты не упустил единственную возможность ожить и стать на ноги. Но будь осторожен и внимателен. Имей в виду, Золотинка в этом дворце как дома. Почти как дома.

– Да ну? – прошамкал Лжевидохин, нащупывая неловкими пальцами крупную колючку в щеке.

– Вспомни, в Каменце два года назад. Она насадила Паракон на хотенчика и бросила на волю. Девчонка воображала, что хотенчик полетит к Юлию, но просчиталась. Влияние Паракона исказило намерения хотенчика, а скоро деревяшка и вовсе сбилась с толку. После того, как ты обратил Золотинку в камень. Ну, это ты помнишь, надеюсь?

Странным образом в поучениях Рукосила скользнула насмешка. Но отупелый от слабости Лжевидохин только кивал, напрягаясь постичь главное. Жадно внимала призраку и Золотинка.

– Хотенчик, подгоняемый взбалмошным Параконом, который нес отпечаток и твоей, и Золотинкиной души, блуждал над страной, набираясь и хорошего, и дурного, поглощая витающие в воздухе желания и страсти. Всё без разбору. Всё низкое, тяжелое, что чадом клубится над скоплениями людей… И, чуя нечто иное. Высоко и легко парящее. Призрачное, неуловимое… неправдоподобное. И, однако, никуда не исчезающее. Нечто такое, что проникает повсюду. Все меняет. Влечет. Покоряет… Над чадом низких человеческих вожделений, он чуял сияние мечты. Пьянящее стремление к счастью. К высокому единению. К преображению. И он дурел, метался в жестоком ознобе противоречий. Он купался в желаниях, хмелел вожделениями и взлетал к небесам, следуя порывам человеческого духа.

Порочный, святой, блаженный – тут и попался он в зубы змею. Ширяя над облаками, змей учуял жгучий и пряный запах страсти. То парила в поднебесье душа народа. Змей слизнул, проглотил ее, раз только, другой взмахнув крыльями. Такого несчастья не произошло бы, когда бы хотенчик держался земли и не воспарил к облакам. Но кто бы удержался, имея в себе чаяния поколений?! Змей цапнул хотенчик пастью и поперхнулся. Ничего более жгучего, сладкого, нежного, терпкого, жесткого, горького не попадалось ему в зубы за семь тысяч лет жизни...

– Короче! – не сдержался Лжевидохин, изнемогая от заноз и ушибов. – К черту поэзию!

– Короче... – Рукосил оскорбился и несколько мгновений молчал. – Короче. Вековые человеческие чаяния и мечты скрестились с животным варварством. Змей – замшелый осколок древности. Отсюда эти дворцы – чудовищная мешанина возвышенных велений и плотоядных судорог. Мертвая рука воздвигла величественные видения мечты. К тому же дворцы связаны пуповиной...

– Короче!

– Дворцы – порождение змея. Можно сказать, помет. Буквально…

– Еще короче! Ближе к делу! – простонал Лжевидохин, жмуря глаза и поводя ноющей в занозах рукой. – Стану я, наконец, самим собой? Сколько еще, к черту, терпеть?!

– Сейчас-сейчас! – всполошился Рукосил, который, понятно, не мог противиться самому себе. – Сейчас мы это устроим! Живой рукой! Я хотел предупредить, твои первые шаги по дворцу…

– Этот слушает, – прохрипел Лжевидохин, указывая на пигалика.

– Ну... От нее не спрячемся, – торопился Рукосил. – Что я хочу внушить, запомни: ты погибнешь, как только подставишь Золотинке подножку. Во дворце все эти хитрости и боевые приемы называются подлостью. Важная поправочка. Уясни это хорошенько! Обрати внимание, как скромно стоит и слушает воспитанный пигалик. Он знает, что такое осторожность. Как нужно себя вести.

– Ежу понятно! – в неодолимой старческой раздражительности прохрипел Лжевидохин.

– Мысли, вот что! Мысли нужно держать в узде – вот загвоздка!

– Ладно уж, соображу... Помоги...

Он протянул руку, будто надеялся на поддержку призрака. Но тот, оставив без внимания примечательную попытку старца опереться на пустоту, настороженно оглянулся. Казалось, он услышал звук – неприятный и резкий. Обернулась и Золотинка – она увидела самое себя. Свой собственный призрак, который, припозднившись, бежал на подмогу.

Больше уж Рукосил не ждал ни мгновения, кинулся на кряхтевшего беспомощно старика, столкнувшись и слившись с ним в падении, потом кувырком перекатился через колючки, а на подушках остался еще один Рукосил. Этот, второй, вскочил после недолгого замешательства, вызванного необыкновенной легкостью в теле. И когда вскочил – с чрезмерной даже резвостью – сделал несколько лишних движений, как полоумный.

Два Рукосила заметно разнились между собой. Тот, что поднялся с кучи чертополоха, оказался старше своего призрачного двойника лет на десять-пятнадцать: не первой молодости мужчина с помятым лицом, синеватыми мешками под глазами и проседью в поредевших кудрях.

Удивляться не приходилось: действительный Рукосил, скрытый последние два года под обликом Лжевидохина, продолжал своим чередом стареть, заметно это было по Лжевидохину или нет. И старел оборотень, как водится, быстрее людей, которые не носят личины. Причиной чему было, впрочем, не одно только оборотничество как таковое, но и все то тяжкое, изнурительное для сердца и души, что пережил в эти годы Лжевидохин.

Точно так же юная Золотинка, что спешила на помощь пигалику, девушка-призрак в простеньком, выцветшем платьице и босиком, как ходят моряки на палубе судна, была лишь воспоминание. Следовало предположить, что и Золотинка изрядно изменилась в чужом обличье.

И все ж таки она растерялась. Когда призрак проскочил пигалика насквозь, на мгновение с ним слившись, когда пигалик грянулся в прекрасную златовласую девушку в темно-синем наряде, пигалик – уже Золотинка – охнула, уронив левую руку, тяжелую, как свинец... Как золото.

Левая рука ее от кончиков пальцев и по запястье обратилась в золото и онемела. Можно было поднять руку, но нельзя было пошевелить пальцами. И волосы, разумеется, позолотились до последнего волоска. И хотя ничего действительно неожиданного в этом превращении не было и не могло быть, Золотинка глядела на золотую культю в горестном изумлении.

– Да, подруга! – присвистнул поседевший Рукосил.

Больше он ничего не успел, Рукосил-призрак хищно кинулся на своего старшего брата и зажал ему рот. Как бы зажал рот, потому что призрак, разумеется, оставался бесплотен.

– Ни слова! – вскричал призрачный Рукосил. – Никакого злорадства! Ни одного злорадного чувства!

Только теперь, кажется, Рукосил по-настоящему осознал всю трудность положения и побледнел. Он сделал судорожное движение горлом, будто пытаясь проглотить непотребную мысль.

– Как мне отсюда выбраться? – спросил он некоторое время спустя, переведя дух.

– Пойдем! – несколько замявшись, сказал младший из Рукосилов и не совсем удачно подмигнул, показывая, что остальное объяснит по дороге.

– Думаете, я отстану? – звонко рассмеялась младшая Золотинка и ступила так близко, что поседевший Рукосил неловко проткнул ей грудь. Девушка-призрак не обиделась, но Рукосил посчитал необходимым изысканно и с видимым огорчением извиниться. Он уж начинал перестраиваться.

– Да, бесполезно! Не укроешься! – должен был прийти к заключению и Рукосил-призрак. Потом он улыбнулся товарищу по призрачной доле самой широкой и ослепительной улыбкой. – От вас ничего не скроешь, юная моя победительница!

– Ну, мне ли тягаться в проницательности с величайшим чародеем! – учтиво возразила Золотинка-призрак.

– Это преувеличение! – продолжал любезничать младший Рукосил.

– Едва ли я смогла бы растолковать происхождение блуждающих дворцов так поэтически! – заявила младшая Золотинка.

– Зрелая поэзия – это ранняя старость, – возразил младший Рукосил. – Вот и все. Гордиться нечем.

– Жаль только, такие выдающиеся способности направлены... не направлены на добрые дела, – вздохнула Золотинка-призрак.

– И мне жаль!

Призраки улыбались друг другу все шире и шире. Казалось, переполненные доброжелательством, они способны лопнуть, как только улыбки перейдут пределы разумного. С призраками чего не бывает.

Однако старшему Рукосилу, так же как старшей Золотинке, которые не разделяли призрачные качества своих двойников, эта мышиная возня стала уже надоедать.

– Как мне отсюда выбраться? И что дальше? Как уберечься? – резко напомнил двойнику Рукосил. Он не видел надобности нянькаться с самим собой.

– Нужно узнать имя змея, – улыбнулся призрак, который и слова уже не способен был сказать без того, чтобы не очаровать собеседника.

– Ну, да... – сообразил Рукосил. – Смок – имя для непосвященных. Для профанов. А ты подлинное имя знаешь?

– Откуда? – очаровал его призрак. – Кабы знал, сказал.

– Имя здесь, во дворце, – сверкнула белозубой улыбкой Золотинка-призрак, обращаясь к Золотинке. – Думаю, за той дверью, перед которой ты в прошлый раз остановилась. Во дворце под Межибожем.

– Это нечестно! – укоризненно воскликнул Рукосил-призрак. – Я не был под Межибожем! Что за дверь?

– Дверь и дверь! – своевольно пожала плечами девушка-призрак. – Как я ее опишу? Надо видеть. И вот что, конюший, дайте мне руку! – она повернулась к призраку Рукосила с намерением увести его прочь.

– Охотно! – тотчас же откликнулся Рукосил-призрак, который, конечно же, не мог отказать даме в просьбе.

– Но где искать? – крикнул Рукосил вослед любопытной парочке, которая чинно удалялась в небытие.

– Думаю, в сундуке, – обернулся напоследок кавалер. – Все ценное хранится обычно в сундуках.

– Послушай, – крикнула Золотинка, – в Параконе были четыре жемчужины, что с ними?

– А истукан, что Порывай? Он одолеет змея? – надсадно кричал Рукосил.

Без ответа.


Прошло время, прежде чем Рукосил опомнился и бросил взгляд на прекрасную девушку-калеку с золотой рукой, что терпеливо стояла рядом.

– Но почему конюший? – спросил он вдруг. – Почему она назвала его конюшим?

– А большего ты не заслужил. Выше конюшего не вырос, – сказала Золотинка, наклонив голову вбок. Чудесные карие глаза ее оставались печальны и только губы дрогнули... призрачной, неуловимой улыбкой.

Рукосил не ответил резкостью. Недоброе чувство не отразилось в его лице и не испортило утонченной мужественной красоты. Он помолчал и сказал учтиво, совершенно владея собой:

– Позвольте предложить вам руку!

Мгновение Золотинка колебалась.

– Благодарю!

– Что у вас с пальцами? – участливо спросил кавалер, когда они пошли мерным прогулочным шагом. – Не болит?

– О, нет, нисколько, благодарю вас! – ответила она с деланной улыбкой. – Только на руке гиря. Махнешь этой чушкой и что-нибудь нечаянно развалишь.

– Попробуйте! – оживился кавалер.

И Золотинка походя огрела золотой пястью колонну. Грохот, каменная сечка ударила в лицо и в глаза, так что оба зажмурились. В колонне осталась выбоина.

– Не отшибли пальцы? – обеспокоился кавалер.

– Да, ощущения непривычные.

– Под горячую руку вам лучше не попадаться! – засмеялся Рукосил уже совсем искренне.

– Ну уж... – смутилась девушка. – Небольшая это радость чувствовать себя дуболомом.

– Не надо так! – воскликнул Рукосил с чувством.

Они остановились перед широкой, как улица, лестницей, что вела вверх на залитый золотым светом ярус.

– Зачем ты это говоришь! – повторил Рукосил, страдая. Он перехватил руку, живые, гибкие пальцы, не давая им спрятаться. – Золотинка! – молвил он звучным переполненным голосом и с юношеским проворством опустился на колени. – Клянусь, я никого никогда не любил! И если кого любил, то тебя!

Надо думать, он не покривил бы душой, когда бы ограничился этим безупречно скроенным признанием, но Рукосил уж не мог остановиться. Да и то сказать, ему не нужно было особенно напрягаться, чтобы почувствовать влечение к златовласой красавице с чудесными карими глазами и слабой, никогда как будто бы не сходящей улыбкой. Темно-синее платье со шнуровкой на груди рисовало стройный стан, который не нуждался ни в каких перехватах, – повязанный на бедрах атласный шарфик провис свободным бантом с длинными бледно-сиреневыми концами. Опустившись на колени, кавалер обежал глазами этот легчайший, едва затянутый узел.

– Золотинка! – воскликнул он с дрожью. – Любимая! Любимая и единственная!

– А вот это лишнее, – сказала девушка благоразумным голосом, который способен был заморозить самое пылкое сердце. – Не надо разбойничать словами!

Не вставая с колен, Рукосил уронил голову. Девушка не отнимала руки, которую он считал приличным удерживать, но не выказывала ни малейшего поощрения.

– Прости! – прошептал он, потупившись. – Прости... я мог бы тебя полюбить... Я был так близко... Я хотел… я надеялся тебя полюбить...

– Прости и ты, – сказала она. – Ты, видно, не знал, что Юлий жив. А ты не выйдешь из дворца. Ни ты не выйдешь, ни я. Прости.

– Юлий жив? – настороженно переспросил Рукосил.

– Ах, дело не в Юлии! – возразила она.

Остро чувствуя конечное поражение того, кто стоял на коленях, она испытывала что-то вроде жалости... что-то вроде товарищеского сочувствия. Но руку все ж таки отняла: нельзя было произносить горькое и дорогое слово «Юлий», когда рука ее оставалась в чужой руке.

– Юлий… повторила она. – Это уж ничего не меняет. Отсюда вдвоем мы не выйдем. Прости.

Когда Рукосил поднялся с колен, лицо его было бледно, а искусанные губы пылали. Некоторое время он оглядывался, словно не мог уразуметь, где очутился и зачем обступили его эти мертвые статуи в напыщенных мраморных позах?.. Зачем эти резные карнизы лощеного камня? Эта лестница в ущелье розовых стен, что поднимается вверх и вверх к свету?

Темные чувства мутили душу, взор Рукосила ускользнул, скрывая нечто такое, что нельзя было являть прежде срока.

Раскатистый, под землей прокатившийся гул, не грохот еще, а ропот тяжко пошевелившейся земли заставил его сжаться. Откуда-то сверху, с затерянного на головокружительной высоте потолка посыпался каменный мусор и куски лепных украшений.

Рукосил окинул взглядом девушку.

– Пойдемте, принцесса! – принимая спутницу под руку, молвил он в совершенном самообладании. Верно, то было последнее искушение и последняя слабость – Рукосилу достаточно было намека. – Вы поможете мне искать сундук?

– Пожалуй, да, – вздохнула Золотинка, безрадостно кивая. –Думаю, искать особенно не придется. – Она указала наверх лестницы. – Теперь я понимаю, что значила запертая дверь во дворце под Межибожем. Она откроется сейчас, когда я исполнила назначенное.

– А что, принцесса, как получилось: вы на свободе и гуляете по Словании? – мягко спросил Рукосил, когда они вступили в начало длинного пологого подъема. – Я достаточно осведомлен. Пигалики осудили вас всенародным голосованием. На всю катушку. Как это вы ускользнули? Ни один человек еще не ускользнул из цепких лап пигаликов, если попался.

– Значит, я первая, – усмехнулась Золотинка. И в ответ на недоверчивый взгляд спутника добавила: – Они сами устроили мне побег. В большой тайне и при всенародном сочувствии.

Рукосилу понадобилось несколько мгновений, чтобы оценить сообщение. Он присвистнул.

– А я, старый дурак, воображал, что законы пигаликов нерушимы. Знаешь, Зимка Чепчугова, дура дурой, а тотчас тебя раскусила. И жарко так уверяла… У нее предчувствие! Натурально, я отнес предчувствие на счет воспаленного воображения бабенки. Видно, уж точно, кого бог хочет наказать, то первым делом отнимает разум! Это про меня. Старый дурак.

– Не убивайтесь, Рукосил, – грустно сказала Золотинка. – Удивительно не то, что вам придется рухнуть, забравшись так высоко, а что вы вообще туда забрались.

Он промолчал, и это было достаточно суровое возражение по обстоятельствам их мирной беседы.

– И не зовите меня принцессой, – сказала она, чтобы переменить разговор. – Я тоже когда-то крепко вляпалась. Легко я купилась на принцессу.

– Ну... – хмыкнул Рукосил, улыбаясь, покачивая головой и даже прижмуриваясь, как довольный собой человек. – Признайтесь, Золотинка, эта милая шутка доставила вам немало приятных часов. И вам, и мне.

– А что письмо? Было письмо? Хоть какое-нибудь? – спросила Золотинка тихо.

– Бог с вами! Сундук был. Сундук не могу отрицать. Он и сейчас пылится где-то в Казенной палате. Подьячие там бумажный хлам держат. Но письма не было. Уверяю. Честью клянусь, не было. Да, я, собственно, его и не искал. Вы расстроены? – спохватился вдруг кавалер. – Вам жаль принцессу Септу?

– Хотелось знать, – коротко обронила Золотинка, не поднимая глаза. И переменилась: – А что с Поплевой? Он в Колобжеге, мне говорили? – Она глянула вверх, прикидывая сколько осталось лестницы.

– В Колобжеге Поплева, дома. Занимается незаконным волхвованием, лечит людей. Жив и здоров, я его не тронул. Все ж таки тесть – через Зимку Чепчугову, можно сказать, породнились! Зимой он обнаружился в Толпене и пытался проникнуть к Зимке, рассчитывая увидеть в ней Золотинку. Судя по всему, проник. И под впечатлением родственного свидания вылетел затем из столицы пробкой – летел до Колобжега без остановки. Натурально, я его не тронул – пусть мучается.

– А первый раз, осенью шестьдесят восьмого года, как он попался? Когда провожал Миху Луня?

– У Михи начались западения. Его скрутило прямо на заставе. Ну, а Поплеву загребли заодно. Между нами, волшебник был Миха так себе. Трудолюбивая посредственность.

– Где он сейчас? Жив?

– А ты держала его в своих руках.

– Жемчужины?

– Разумеется. Одна из них был Миха. Другая – Анюта. И еще кое-кто. Редкостное собрание душ.

– Господи боже мой! – прошептала Золотинка. – Пигалики нашли две штуки. В Каменецких развалинах. Они нашли там Поплеву. А значит, эти четыре, в Параконе...

– Там и остались, – подтвердил Рукосил. – Но совершенно дохлые. По правде говоря, я скормил их змею вместе с Параконом.

Чародей замялся перед необходимостью посвятить спутницу в подробности убийства, но преодолел себя, полагая, помимо всего прочего, что смерть соперницы Золотинка уж как-нибудь переживет. В нескольких осторожно подобранных словах он рассказал о жертве, выставляя ее, впрочем, суровой государственной необходимостью.

– Если все вышло, как задумано, – говорил Рукосил, поглядывая на девушку, – то Паракон уж в утробе змея. А медный истукан, привязанный к Паракону, схватился со змеем на смерть. Видишь, я ничего не скрываю. Я чист. Чист, – повторил он несколько раз с убеждением. – Я открываю карты. Ты должна понимать, времени у нас мало. Если схватка началась... крыша может обрушиться в любое мгновение. Тогда некому будет искать имя змея.

Золотинка молчала. Рукосил, стараясь не выдавать беспокойства, заглядывал ей в глаза. Рукосил был бережен, осторожен и ласков. Он выказывал признаки… как бы это точнее выразиться... признаки терпеливого раскаяния. Как виноватый любовник, который волею обстоятельств возвратился к обиженной и покинутой красавице.

– Ты тревожишься... – заговорил он, наконец, не дождавшись отклика. – Мне кажется, у тебя было теплое чувство к Михе? Я ошибаюсь?

Золотинка и сейчас не ответила, но терпеливый и чуткий кавалер не принимал молчание за обиду.

– Честное слово, я не обнаружил в жемчужинах ни малейшей жизни. Просто вернул их на место... Но если есть надежда спасти Миху, хоть какая-нибудь... все равно нужно открыть имя змея. В это все упирается. Все. И Анюта... – продолжал кавалер свои тлетворные речи. – Достойная женщина. Ты ее знала. Из всех известных мне волшебниц я бы поставил вперед Анюту. После тебя, разумеется...

Золотинка ответила затравленным взглядом и опустила взор на покрытые ковром ступени. Кавалер продолжал говорить.

– Зимку, увы, не воскресишь... Жаль девочку, в ней... что-то в ней было. Искренность. Увы, Зимку не воскресишь. Но Юлий жив. Жив! И это огромное облегчение для меня. Слишком много на совести преступлений. Слава богу, судьба избавила меня еще и от этого: я не повинен в крови Юлия!

Золотинка шмыгала носом, временами отворачиваясь, чтобы утереться золотой культей, потому что здоровой ее рукой владел спутник. Она часто и шумно вздыхала, что можно было объяснить также и затянувшимся подъемом.

Собственное волнение, неровное дыхание Золотинки подсказывали Рукосилу, что он на верном пути. Он остановился, придержав девушку.

– Разве нельзя устроить все к общему удовольствию? Поверить себе, поверить в себя… поверить в будущее… в счастье. Как это важно!.. Хочешь, – сказал он вдруг в порыве вдохновения, – возьми Сорокон.

С судорожным вздохом чародей полез за ворот. Ищущие пальцы неловко теребили мелкие пуговицы на желтом атласе. Он потянул упрятанную под кафтан плоскую золотую цепь.

– Вот Сорокон! – повторил он в лихорадке, извлекая изумруд. – Сорокон! Что еще тебе нужно? Чем я могу доказать свое преображение? Дай мне надежду возродиться!

Мысленно уцепившись за Сорокон, Золотинка стояла в бессильном столбняке.

– Бери! Сейчас! Даром! – горячечно повторял Рукосил, протягивая неверной рукой сокровище. – Держи! Вот он! Возьми его. Что я могу еще отдать? Что у меня есть? Волшебство, власть и жизнь. Я прошу жизнь в обмен на волшебство и власть. Два за одно. Два к одному.

Золотинка стояла, неестественно выпрямившись. Рукосил переиграл ее в той борьбе, где великодушие ставит подножку уступчивости, а жалость кидает на лопатки снисходительность. Кажется, Золотинка переиграла и саму себя.

– Я не торгуюсь, – наступал Рукосил, не давая опомниться. – Не сую тебе то и это в расчете соблазнить побрякушками. Ты видишь… Я не заставил тебя продешевить. Я чист. И если...

Тут он запнулся, поскользнувшись на опасной мысли. Но Золотинка ее учуяла.

– И если придется начать все сначала, что ж, начну все сначала без волшебства и власти... – тихо промолвила она. – Нет, Рукосил, я не возьму Сорокон.

– Ты отказываешь в милосердии?! – спросил Рукосил с вызовом, почти с угрозой. – Отвергаешь милосердие к побежденному?!.. Милость к падшим – закон высшего блага.

Сердце ее больно билось – насилие над собой тоже чего-то стоит.

И Рукосил, потянувшись ближе, отер слезу на щеке девушки. Она хмыкнула.

– Спасибо. Не надо. Я не заслужила этого. Все равно я тебя из дворца не выпущу.

– Это в твоих силах? – осторожно спросил Рукосил, отирая другую щеку, ибо девушка и не пыталась скрыть слабость. Едва ли она способна была поддерживать разговор. И Рукосил, понимая это, не утруждал ее. Он сам себе отвечал.

– Глупый вопрос, – согласился он. – Ты причастна к чарам блуждающего дворца. Через хотенчика. Могучая связка.

Потом он закинул цепь на шею и сипло вздохнул, сминая пальцы, как человек страдающий среди неразрешимых противоречий.

– Да, кстати, – произнес он, делая усилие, чтобы примириться с разочарованием. А, может, и для того, чтобы скрыть радость: Сорокон все ж таки возвратился, Рукосил чувствовал его на груди. – Что там было со Спиком? Если начистоту.

– Спик это кто? – вздохнула Золотинка. Отворачиваясь от Рукосила, затуманенными глазами она оглядывалась на пройденный путь. Устланная ковром широкая лестница падала в ущелье розовых стен, так что подножие лестницы, суживаясь для взгляда, терялось в полумраке. В другую сторону, на подъем, оставался порядочный путь. Наверху по обеим сторонам лестничного провала стояли залитые светом колонны, которые поддерживали высокий, но уже постижимый для взора потолок.

– Спик кто? – недоверчиво переспросил Рукосил. – Прежний соратник Милицы, что явился ко мне с дарами.

– А, это кот! – слабо махнула рукой Золотинка.

– Кот, кот! – подтвердил Рукосил, давая выход подавленному раздражению. – Кот, если можно так про негодяя сказать.

Нужно ли было понимать последнее замечание в том смысле, что Рукосил считал честью принадлежность к котовому племени и не прочь был бы отказать Спику в этом преимуществе, нужно ли было искать иные причины для прорвавшегося недовольства, Золотинка почувствовала себя виноватой. Она принялась оправдываться, заверяя спутника, что уж что-что, а дурное происшествие в Попелянах не должно омрачать их и без того скверные отношения.

Отдуваясь на последних ступенях, спутники поднялись на двойную галерею или гульбище, тянувшееся по обеим сторонам лестничного провала. Впереди гульбище переходило в обширные сени. Красная ковровая дорожка упиралась в украшенный изваяниями мраморный портал и двустворчатые двери.

– Нам сюда? – спросил кавалер.

– Сюда, – пожала плечами Золотинка. – Если сумеем войти.

Не успела она договорить, как тяжелая резная дверь впереди дрогнула и открылась. С той стороны явился, окинув строгим взглядом Золотинку и Рукосила, длинноволосый юноша. Следом ступил на порог бородатый мужчина, достоинством своим и повадкой, походивший на принарядившегося к празднику ремесленника. Золотинка помнила обоих в строю праведников.

Рукосил устремившийся уж было к дверям в неведомое, остановился, неприятно пораженный тем, что неведомое уже истоптано случайным народом. Праведники неспешно прикрыли за собой дверь.

– Как, государыня, вы здесь? – молвил затем ремесленник из вежливости – неловко разойтись в пустынном месте без единого слова

– Вам удалось спастись? Как вы избавились от змея? – удивился его молодой товарищ.

Как выяснилось, ни тот, ни другой не знали о бывшем внизу, в сенях, превращении. Не останавливаясь на запутанном вопросе о двух Золотинках, она объяснила, кто есть ее спутник. Подумав, ремесленник сдернул шапку – без особой почтительности, впрочем. Волосатый юноша, который не имел шапки, дергано поклонился – и неловко, и с вызовом.

– Я был бы счастлив, когда бы сумел бы быть вам полезным, – в соображениях красноречия утруждая свое заявление множеством колдобин, заявил ремесленник, по-прежнему обращаясь только к женщине. Рукосила он миновал, как пустое место. – Я отсидел в вашей тюрьме, государыня, три месяца. За правду.

– В Раменской слободе, государыня, Скопу Ушака почитают за святого, – восторженно пояснил молодой. Он, похоже, не сомневался, что великая государыня в самом недолгом времени окажется среди почитателей Скопы Ушака.

И оба с почтительным недоумением, которое затрудняло вопросы, обращались взглядом к золотой руке государыни.

– Да, я виноват перед слованским народом, – напомнил о себе Рукосил. – Я сделал много зла и раскаиваюсь.

– Государь! – встрепенулся юноша. – Народ страдает под гнетом налогов и несправедливостей.

– Вы из движения законников? – быстро спросил чародей.

– Да.

– Законников выпущу из тюрем. Все будет по-другому. Все будет иначе. Лучше. Гораздо лучше. Все будет по-вашему. Городское самоуправление. Полная свобода распространять учение законников. Примирение, согласие, справедливость. Мы переименуем Колдомку в улицу Примирения. Примирение. Согласие. Справедливость.

– И равенство! – возразил юноша с некоторой долей упрямства.

– И равенство, черт побери! – воскликнул Рукосил, бросив настороженный взгляд на Золотинку, словно именно от нее ожидал возражений против равенства, справедливости, согласия и всего самого возвышенного.

Великий князь пошел так далеко, что обнял юношу и дружески его потиснул, а потом сделал попытку притянуть к себе Скопу Ушака, которого почитали в Раменской слободе за святого, и смазано поцеловал его в щеку.

– Друзья мои! – воскликнул он дрогнувшим от чувства голосом. – Друзья мои, – повторил он, как бы примериваясь к обстоятельной речи, но не сумел совладать с волнением и кончил там, где начал, вложив в два слова все невысказанное: – Друзья мои!

Смущенные донельзя, если не сказать ошарашенные, законники виновато топтались, испытывая потребность отплатить государю признательностью, но он – из великодушия или по нетерпению – не позволил этого.

– Еще увидимся! Уверен, увидимся. И не так как сейчас! – пообещал Рукосил и, оглянувшись на Золотинку, бросил своих новых друзей, чтобы поспешить к неведомому.

Однако Золотинка не позволила ему уйти и, чуть только опоздав, из-за того, что кавалер не подумал придержать для нее дверь, очутилась за спиной у Рукосила, который застыл перед живописным изображением.


Это была слишком хорошо знакомая Золотинке по Межибожскому дворцу выставка, ломаный коридор, в котором висели по красным стенам, теряясь над головой, картины.

Та, что открылась Рукосилу, повергнув его в столбняк, изображала имевшее место несколько мгновений назад событие: Рукосил лобзает небритую щеку свежеприобретенного друга. Вделанная в резную раму подпись черным по золотому выразительно объясняла происходящее: «Великий слованский государь Рукосил-Могут предлагает народу примирение, понимая его как перемирие».

Рукосил оглянулся на Золотинку. Нельзя сказать, что он был бледен, в красноватом отсвете стен лицо его приобрело неопределенный оттенок. Истинные чувства выдавала не бледность, но особенная, старательная неподвижность, словно он заморозил не только лицо, но и все внутренние ощущения, которые могли бы выдать испуг.

Правее висела еще одна картина насущного содержания: Рукосил предлагает Золотинке волшебный камень Сорокон. Имелась и соответствующая подпись, только Рукосил не выказывал любопытства.

– Что это? – сдержанно спросил он, обводя рукой живописную выставку. – Куда теперь?

Золотинка объяснила что это, и он с двух слов понял:

– Значит, сюда, – показал он. – Развитие идет налево.

В самом деле, за ближайшим изломом красного ущелья обнаружился конец. Тупик, замкнутый той же самой, знакомой по Межибожу дверью. И Золотинке не нужно было дергать ручку, чтобы понять, как обстоят дела: у самого тупика по правому руку, опередив события, висел известный Золотинке в другом исполнении сюжет: «Золотинка и Рукосил перед закрытой дверью».

Так оно и вышло: поспешив вперед, Рукосил дернул ручку и оглянулся. Теперь они точно повторили свое собственное изображение на картине.

По правде говоря, Золотинка не ожидала этого.

Последующая возня не подвинула дело – добрую долю часа тыкались, мыкались два волшебника поочередно, прикладывались к скважине, угадывая за дверью могильный холод, – и напрасно.

Рукосил отер пот и остановился, придерживая возле замочной скважины Сорокон.

– А с того конца? С того конца коридора что? – спросил он вдруг.

– Ничего, – протянула Золотинка, теряя уверенность.

Откуда взялось убеждение, что она прошла межибожский коридор с начала и до конца? Теперь Золотинка вспомнила. Коридор начинался картиной «Первые воспоминания». Первые. Значит, начало. Но за изломом вправо... был ли тупик, было ли что вообще, этого она не могла сказать. В ту сторону она не ходила, хватило и этой – полтора часа пути!

– Вот что, принцесса, – произнес Рукосил, когда Золотинка растолковала, что получилось в прошлый раз. – Вот что... простите, я говорю принцесса, потому что обратное не доказано. Вот что... в ту сторону, в начало, за последним поворотом вы увидите мать. Собственное рождение.

И добил, хотя можно было бы и пожалеть потерянную до ошеломления девушку:

– Дело в том, принцесса, что жизнь не начинается с первых воспоминаний. Она начинается с рождения. И что значит первые? Первее первых были еще более первые, только потом забытые.

Золотинка тронула лоб.

– Иди, – снисходительно усмехнулся Рукосил. – А я даю слово, буду стоять здесь до конца. То, что мы ищем, разумеется, в конце развития, а не в начале. Отсюда я не уйду. Здесь ты меня найдешь, если только... все, может быть, кончится много раньше. Если мы уцелеем. Времени мало. Боюсь, у тебя его не больше, чем у меня.

– Идемте вместе, – возразила Золотинка в мучительном колебании.

Но он только покачал головой и усмехнулся.

– Не успеешь меня прихлопнуть?.. Не переживай… успеешь. Беги. Беги и возвращайся. Нам уж не разойтись.

Золотинка вспыхнула. Мгновение она стояла, словно подыскивая возражения, – пошла лениво и безразлично – до поворота. Оглянувшись, увидела она Рукосила в задумчивости перед закрытым ходом, сделала два-три шага и побежала, неловко отмахивая мертвой рукой.

Она уж тогда понимала, что не то делает, и, поглядывая на картины, прикидывая как медленно-медленно изломами красного ущелья отступает назад летопись жизни, пыталась сообразить сколько еще бежать. Получалось, долго. Не сказать сколько, но час или два к месту было бы упомянуть. Час!

Слишком долго, слишком долго – стучало в висках, и Золотинка остановилась, терзаясь нерешительностью. Она повернула назад и разве не замычала в противоречии побуждений. Пошла было вперед и опять остановилась, даром теряя время. Потом – ринулась назад как угорелая.

– Если на месте, Рукосил на месте, – загадывала она себе, – тогда... тогда посмотрим.

Замелькали последние картины, изображавшие Золотинку-пигалика в Межибожском дворце, пигалика в столице, пигалика со стрелой в груди, ночь, день, ночь, подземелье, карета, праведники – последний поворот...

Рукосил исчез.

Тяжелая двойная дверь на месте, закрыта. А Рукосила нет.

Вошел! – ахнула Золотинка, не предполагая ничего другого, только худшее, и заметила, что прясло коридора от поворота до тупика удлинилось. Добавились две картины, одна напротив другой у входа.

Сначала она дернула дверь – в уверенности, что закрыто, потом, лихорадочно озираясь, обратилось к подсказке. Справа значилось: «Полдень. Рукосил входит». Картина изображала тупик, где билась теперь Золотинка, и Рукосила малую долю часа назад. Чародей растворил дверь навстречу бьющему в лицо солнцу. На левой стене значилось: «Рукосил вошел. Перед ним сундук с «Последним откровением» Ощеры Ваги».

Здесь на картине был огромный круглый зал, увешанный в свою очередь по стенам картинами. Посреди покоя, прямо из пустоты, как показалось с первого взгляда, потому что у зала не было потолка, прямой палкой свисала цепь, и на ней сундук.

– Кончено! – прошептала Золотинка в ужасе.

Снова она припала к двери, заколотилась, ударила золотой культей – загудело, как в колоколе, но дверь не поддалась.

– Рукосил! Открой! – вскричала Золотинка.

Ответа она не ожидала, однако Рукосил выказывал возможную по обстоятельствам предупредительность.

– Простите, принцесса! – раздался соболезнующий голос за преградой. – Я очень сожалею. Но поздно, ничего нельзя переменить. Дверь открылась и закрылась сама собой. Поверьте, я очень сожалею.

Бросившись на колени, Золотинка увидела в скважину свет, дальний конец огромного залитого светом помещения и – диво! – разобрала сундук, который представлялся на расстоянии довольно маленьким.

Скважина заскрежетала, закрылась темным, что-то вдвинулось – ключ. И все. Больше нельзя было видеть.


Рукосил и сам не понял, как вошел. Перебрав известные ему заклятия и чары, – они не действовали во дворце – он тупо подергивал дверь, едва удерживаясь от поносной брани, дернул в очередной раз – и отворился обширный, как городская площадь, в резком противоречии солнца и тени покой. Такой большой, что вдоль замкнутой круглой стены можно было бы устраивать конные ристалища.

Сундук. Сверкающий серебром сундук свисал на подвешенной прямо в небо цепи.

Невольная слабость в ногах, сердцебиение заставили Рукосила остановиться, переступив порог. Он испытывал сложное, исполненное исступленной надежды и отчаяния чувство, знакомое по давящим ужасам снов, когда спасение близко. Шаг-полушаг, последние движения отделяют от заветного предела – и на ногах гири, изнемогая всем телом, в нечеловеческом напряжении мышц приходится поднимать палец. Ничто не мешает спасению, кроме страха, препятствия чисто мнимого, бесплотного. И неодолимого – как удушье.

Нужно было встряхнуться, чтобы напомнить себе – это явь. Я – это я. Я – Рукосил! Я прорвал жестокие путы обстоятельств, сбросил гнилую оболочку чуждой мне плоти. Я молод, умен, дерзок... удачлив. Передо мной отворилась дверь. Спасение и победа. Спасение... близко – протянуть руку.

Чародей судорожно вздохнул и пошевелил пальцы, возвращая себе ощущение бегущей по жилам жизни.

И все равно, словно обомлев, не двигался, осматриваясь, вместо того, чтобы броситься к сундуку. Он не понимал, почему отворилась дверь. И это было почти так же страшно, как стоять у прегражденного неведомой волей входа.

Слепило солнце – в потолке, занимая большую его часть, зияла плавно очерченная дыра. Не сразу Рукосил понял, что дыра эта имеет хрустальный, совершенно прозрачный покров. Примерно из середины его, ближе к дальнему краю проема падала цепь, а на ней подвешенный на коромысло сундук. И хотя за расстоянием подробности оставались неясны, замок – замочная скважина и дужка – угадывался несомненно. На замок указывали густо рассыпанные по всему полу ключи.

Устройство подвески и тяжеленные стати сундука открылись уже вблизи. Напряженно щурясь, Рукосил прочитал вделанную в крышку надпись: «Последнее откровение Ощеры Ваги».

Светоч премудрости и кладезь знаний, высшее достижение разума! Последние откровения, то ли безвозвратно утерянные, то ли никогда не существовавшие. Они были здесь вопреки... вопреки очевидности. Очевидностью же было то, что «Последние откровения» никогда не существовали.

Остановившись для вздоха, Рукосил бросился к сундуку и тотчас же принялся его насиловать, тыкать ключи в скважину, сгребая их с полу, без счета роняя и разбрасывая. Нетерпеливая жажда удачи и близость цели заставляли его горячиться, отбросив здравые соображения. С искаженным от волнения лицом, откидывая с глаз волосы, он хватал с пола ключи, подгребал их ногой, чтобы не терять времени, закидывал испытанную уже дрянь на плоскую крышку сундука.

Но сомнения, некий еще не проверенный, но уже существующий в природе расчет точили душу страхом. Отгоняя все, что мешало надеяться и верить, Рукосил знал, однако, что за страхом правда, и не мог справиться с дрожью, от которой неловко прыгал в руке ключ.

Наконец пришлось остановиться, чтобы сообразить. Прикинув сколько ключей валяется на квадратной сажени пола, Рукосил высчитал с известным приближением общую площадь круглого покоя и получил после несложных умножений четыре или, может, шесть миллионов ключей.

Судьба давала счастливчику шесть миллионов возможностей. Более чем достаточно! С избытком. От избытка сперло дыхание. Шесть миллионов раз нужно было вставить ключ в скважину, повернуть туда и сюда, вынуть и откинуть в кучу использованных.

Надежду на случай следовало оставить сразу – не было у Рукосила в запасе вечности или хотя бы года, чтобы заняться перебором миллионов возможностей.

Рукосил отер лоб и удивился влажной, мокрой от пота ладони. Он поглядел вверх – сквозь хрустальный потолок жарило солнце. Светило стояло высоко.

– Должно быть, полдень, – сказал Рукосил вслух, испытывая потребность услышать человеческий голос. Стоило остановиться и страх обнаруживал себя сосущей пустотой в сердце.

Короткая тень от ставшей к хрустальному потолку цепи указывала на вход, чуть-чуть только сдвинувшись вправо, и Рукосил вспомнил, что не запер за собой дверь.

Он сорвался исправить оплошность, когда услышал приглушенные вопли Золотинки. Она не могла войти.

Потребовалось чрезвычайное усилие воли, чтобы сдержать неукротимо рвущееся злорадство. Потребовалось необыкновенное искусство самообмана и самообладания, чтобы подумать об оставшейся за дверью сопернице с сочувствием. Или с некоторым подобием сочувствия, которое можно было бы предъявить Тому, Кто ведет учет душевным побуждениям прорвавшихся к сундуку избранным.

И уж сверх всего нужно было обладать прямо-таки змеиной ловкостью, необыкновенной душевной изворотливостью, чтобы заткнуть скважину дверного замка ключом, окончательно отгородившись таким образом от соперницы, и сохранить при этом девственную чистоту помыслов.

Рукосил вставил ключ и с опаской глянул на потолок. И, когда уверился, что кары не будет, истошные крики Золотинки, грохот за дверью не доходят до высшего Судии, – тогда с благостно-скорбной миной, приготовившись и каяться, и прощать, позволил себе еще одну шалость.

– Обстоятельства сильнее меня, – пробормотал он, чтобы облегчить обязанности Судии, который, затрудняясь, может быть, утомительной необходимостью читать в сердце, готов был положиться на словесные заверения. – Я вынужден поступить так, чтобы избавиться от дурного, чтобы не вводить себя в искушение и сосредоточиться на благом. Видит бог, я ничем не могу облегчить страдания оставшейся за дверью несчастной.

С этими словами, подарив умильный взор небу, Рукосил снял кафтан, маленьким острым ножичком распорол подкладку в плечах и достал серой слежавшейся ваты. Потом, не отходя от входа, за которым страдала Золотинка, он тщательно заделал оба уха. Забил их так плотно, что крики, мольба и угрозы, отчаянные удары в дверь, отдававшие тяжелым бронзовым звоном, стали доходить до слуха, как далекий умиротворенный гул... как бережный лепет листвы в притихшей роще... как... как замирающая у ног волна, теплая и ласковая.

Приоткрыв для большего простодушия рот, Рукосил огляделся просветленным, благочестивым взглядом и пошел вдоль стены, чтобы осмотреть развешанные на равных промежутках картины.


Отбив руки, сорвав голос, уставши колотиться о преграду, Золотинка в изнеможении скользнула на пол и села, прислонившись спиной к двери.

Утешения не было. Все, что произошло, исчерпывалось несколькими словами: настал полдень, Рукосил вошел. Об этом свидетельствовала картина, что, не меняясь, не давая ни малейшей надежды на какое-то иное объяснение, висела у Золотинки перед глазами.

Просто наступил полдень и Рукосил вошел. И Золотинка вошла бы, когда бы не поддалась соблазну. Полдень настал, время приспело, переступило черту, ни мало на ней не задержавшись... Можно было больше не торопиться. Теперь-то можно отправляться хоть на край света, хоть на кудыкины горы, неспешным шагом пройти выставку до самого начала и возвратиться. И еще останется время – хоть удавись.

Золотинка сидела на полу.

Душевное оцепенение Золотинки было столь полным, что она просидела на месте два или три часа как один миг, не отдавая себе отчета в течении времени. Кажется, она ни разу не пересела. Два часа прошло, а она как прикорнула спиной к двери, так и застыла.

Потом – и это потом ничего не значило, не обозначало переход из одного состояния в другое, потому что ничего не менялось, – потом она вздохнула и поднялась. Встала, как обреченный узник, для которого все

dopolnitelnoe-professionalnoe-obrazovanie-informacionnaya-karta-uchrezhdeniya-nachalnogo-professionalnogo.html
dopolnitelnoe-soglashenie-prikaz-09-2009g-67-ob-oplate-truda-rabotnikov-obsheobrazovatelnogo-uchrezhdeniya.html
dopolnitelnoe-zadanie-uchebnoe-posobie-samara-2008-bbk-32-973-26-018-2-udk.html
dopolnitelnogo-obrazovaniya-doshkolnikov-programmi-polikulturnogo-vospitaniya-vvedenie.html
dopolnitelnoj-amnistii-po-sluchayu-60-letiya-pobedi-ne-budet-soobshila-ella-pamfilova.html
dopolnitelnoj-kvalifikacii-stranica-8.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/predmet-zadachi-i-terminologicheskij-apparat-kursa-stranica-3.html
  • nauka.bystrickaya.ru/uchebnoe-posobie-dlya-studentov-zaochnoj-formi-obucheniya-dlya-specialnostej-190701-organizaciya-perevozok-i-upravlenie-na-transporte-vodnom.html
  • notebook.bystrickaya.ru/iz-zala-po-proektu-predsedatelstvuyushij-predsedatelstvuet-predsedatel-gosudarstvennogo-sobraniya-il-tumen.html
  • lecture.bystrickaya.ru/attestacionij-list-prepodavatelya-plan-samostoyatelnoj-raboti-studentov-tehnicheskih-specialnostej-bakalavriata.html
  • holiday.bystrickaya.ru/nizhnevartovsk-votchetnij-period-bil-razrabotan-i-realizovan-kompleks-meropriyatij-napravlennih-na-podderzhanie-tesnogo.html
  • teacher.bystrickaya.ru/glava-lxiv-zhizn-devida-kopperfilda-rasskazannaya-im-samim-glavi-xxx-lxiv.html
  • grade.bystrickaya.ru/metodicheskoe-posobie-po-provedeniyu-proizvodstvennoj-praktiki-po-ortopedicheskoj-stomatologii-studentov-stomatologicheskogo-fakulteta-v-kachestve-pomoshnika-vracha-stomatologa-ortopeda.html
  • ekzamen.bystrickaya.ru/socialnoe-gosudarstvo-evolyuciya-teorii-i-praktika.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/runi-sevevropa-graficheskie-simvoli-imeyushie-shirokij-diapazon-primeneniya-v-drevnosti-ot-shifrovannogo-pisma-do-mantiki-runa.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/rejting-ambicij-sobranie-privetstvie.html
  • grade.bystrickaya.ru/obsheobrazovatelnaya-programma-obrazovaniya-detej-doshkolnogo-vozrasta-madou-centr-razvitiya-rebenka-solnishko.html
  • tasks.bystrickaya.ru/28-fevralya-2006-g-n-33-ob-utverzhdenii-instrukcii-o-poryadke-realizacii-vzimaniya-podohodnogo-naloga-s-fizicheskih-lic-i-formah-nalogovogo-ucheta-stranica-16.html
  • literature.bystrickaya.ru/delovom-ponedelnike.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/tehnicheskoe-tvorchestvo-kak-faktor-vsestoronnego-razvitiya.html
  • kanikulyi.bystrickaya.ru/zadachi-znakomstvo-s-ponyatiyami-stilej-klassicizm-isentimentalizm-v-russkoj-zhivopisi-obogashenie-duhovnogo-mira-uchashihsya-cherez-proizvedeniya-iskusstva.html
  • notebook.bystrickaya.ru/iii-primernaya-tematika-kursovih-rabot-metodicheskie-ukazaniya-po-podgotovke-kursovih-rabot-po-kursu-buhgalterskij.html
  • learn.bystrickaya.ru/glava-vtoraya-yurij-andreevich-andreev-tri-kita-zdorovya-predislovie-k-14-mu-oficialnomu-izdaniyu.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/razdel-vii-pismennie-raboti-i-metodicheskie-ukazaniya-studentam-po-ih-napisaniyu.html
  • holiday.bystrickaya.ru/naznachenie-nakazaniya-prikaz-sd-117-ob-utverzhdenii-obrazcov-pechatej-blankov-i-vivesok-federalnih-sudov-obshej.html
  • kolledzh.bystrickaya.ru/46-strategiya-finansovogo-ozdorovleniya-diplomirovannij-specialist-5-let-obucheniya.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/osnovnaya-obsheobrazovatelnaya-programma-nachalnogo-obshego-obrazovaniya-obsheobrazovatelnaya-shkola-xxi-veka-pod-red-n-f-vinogradovoj-m-izdatelskij-centr-ventana-graf-2004g-1-klass.html
  • books.bystrickaya.ru/drevnyaya-skandinavskaya-mifologiya-runi.html
  • tasks.bystrickaya.ru/19-polozhenie-polozheni-e-o-premirovanii-rabotnikov-oao-pavlogradugol.html
  • tasks.bystrickaya.ru/10-3-alternativi-kladizmu-i-filogeniyam-voobshe-yu-v-chajkovskij-nauka-o-razvitii-zhizni.html
  • desk.bystrickaya.ru/otchet-po-praktike-v-firmennom-salone-oboi-erismann.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/viktor-petrovich-astafev-integral.html
  • uchit.bystrickaya.ru/strelbu-zakonchili-strelbu-zakonchili-20.html
  • essay.bystrickaya.ru/elektronnie-komponenti-v-sbore-diplomnoe-proektirovanie.html
  • teacher.bystrickaya.ru/glava-4-vliyanie-ekologicheskih-faktorov-na-soderzhanie-tm-i-cs-137-v-predstavitelyah-mikobioti.html
  • lektsiya.bystrickaya.ru/pravitelstvo-sankt-peterburga-informacionnij-byulleten-administracii-sankt-peterburga-16-717-9-maya-2011-g.html
  • teacher.bystrickaya.ru/glava-14-svezhie-novosti-literaturno-hudozhestvennoe-proizvedenie-prival-v-lesu-glava-dom-milij-dom.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/uchebno-metodicheskij-kompleks-dlya-studentov-specialnosti-051800-zhivopis-kvalifikaciya-01-hudozhnik-zhivopisec-stankovaya-zhivopis.html
  • ucheba.bystrickaya.ru/pravila-vnutrennego-rasporyadka-v-gosudarstvennom-obrazovatelnom-uchrezhdenii-visshego-professionalnogo-obrazovaniya-severo-osetinskogo-gosudarstvennogo-universiteta-imeni-kosta-levanovicha-hetagurova-i.html
  • student.bystrickaya.ru/3-amortiziruemoe-imushestvo-v-n-yashin-predsedatel-soveta-direktorov.html
  • uchebnik.bystrickaya.ru/vidi-yasnogo-sveta-i-nakonec-eti-raboti-yavlyayutsya-neobhodimim-rukovodstvom-pri-posvyashenii-v-praktiki-buddijskih.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.